О том, что началась война, мы узнали в тот же день по радио. По встревоженным лицам родителей я понял — про изошло серьезное. Это было заметно по плачущей маме, кото рая находилась на последнем месяце беременности, и по увлажнившимся глазам бабушки. На другой день отец пришел с работы раньше чем обычно и сказал, что его призывают, но дали отсрочку до 12 июля для передачи дел. Он работал начальником райдоротдела Вельского исполкома Архангельской области. Жили мы в трех километрах от города Вельска в деревне Горка-Муравьевская.
12 июля мы с мамой и отцом поехали на его служебной машине на станцию Синега, откуда должен был отправляться воинский эшелон. За рулем находился Степан Зобнин, который тоже потом не вернулся с войны. Дорога была песчаная, как в пустыне. День — жаркий. Вдруг лопнуло колесо. Пока Степан возился с машиной, подъехал районный военком. «Федор Иванович, садись ко мне, а то опоздаешь», — сказал он. Мы торопливо попрощались с отцом, даже не успев ощутить драматичность момента.
Степан, поняв, что с ремонтом дело затянулось, так как запаски не было, махнул рукой: «Ладно, поехали. Не могу я не проститься с Федором Ивановичем». В итоге в пути лоп нули все колеса. Эшелон еще стоял, так что мы второй раз попрощались с отцом.
Настроение у бойцов оказалось бодрым. «К осени снова будем дома», — успокаивали они родных. Я тоже был уве рен, что отец скоро вернется, и особенно не расстраивался. О чем они разговаривали с мамой — не помню. Я только прижимался к отцу и вслушивался в громкие звуки этого незабываемого события. И все. Больше отца я никогда не видел. Он часто писал письма: маме и отдельно мне — крупным и разборчивым почерком. Из них было видно, что отец тосковал по семье. Даже находясь на фронте, он думал, как нам живется. Спрашивал маму: получили ли деньги по аттестату и другие, которые он высылал, как дела с дровами, оде ждой, обувью? Если были проблемы, он писал, к кому нужно обратиться, и сам принимал меры, обращаясь письменно к тем или иным руководителям района.
После призыва отец был направлен на офицерские курсы и через три месяца прибыл в действующую армию. В письме от 29 октября он пишет: «Позавчера принял роту и приступил к исполнению обязанностей командира. Ознакомился с составом, ребята боевые, подавляющее большинство участвовали в боях. Настроение у всех неплохое, и у меня лично осталось о них хорошее впечатление. В общем, с этим составом воевать можно», — и адрес: действ. Красная армия. Полевая почтовая станция 956, рота автоматчиков. Рота входила в состав 15-го Краснознаменного стрелкового полка НКВД, который был при дан 37-й стрелковой дивизии.
Следует сказать, что создание этого подразделения происходило в самое сложное время на Карельском фрон те, когда в условиях осенней распутицы наша армия отсту пала под напором превосходящих сил противника и при от сутствии сплошной линии фронта. Были сданы Кондопога, Петрозаводск, Медвежьегорск. Гитлеровцы рвались к Белому морю… После переформирования остатки дивизии направили на участок фронта в районе Старо-Паново — Лигово — Урицк.
11 ноября 1941 года отец пишет: «Совершенно не ожиданно получил приказ выполнить боевую задачу, и это потребовало некоторого пребывания в тылу врага. И вот я со 2‑го по 11 ноября пробирался к своим, до части еще не дошел, но выбрался в один из колхозов… Немного был подранен осколком мины, но ранение настолько ничтожное, что я не потерял способность командовать ни на одну минуту, а вообще для памяти на руке пятно останется…».
Через четыре дня он снова пишет маме: «Сегодня связался по телефону со своей частью, оказалось, что я на хожусь за 200 км, посланы автомашины, сейчас должны прибыть… Комдив удивлен, что мы оказались живы и здоровы. Ты, очевидно, получишь уведомление о том, что я погиб, потому что оно, кажется, уже послано в военкомат, поэтому не беспокойся, я здоров…».
Трудно представить, сколько потребовалось сил, чтобы глубокой осенью пройти по вражеским тылам, по озерно-болотистой местности, чтобы выйти к своим через линию фронта. Впоследствии я попытался узнать, что это было за задание. В Центральном архиве Министерства обороны сведений не нашел. Однако работник штаба полка, земляк отца, рассказывал, что подразделение, с которым он ходил за линию фронта, было прижато финнами к озеру, но отец, разбивая тонкий лед раненой рукой, вплавь вывел всех из окружения, не потеряв ни одного бойца.
К 24-й годовщине Красной армии отцу присвоили звание капитана. В письме, которое я получил от него 1 сентября 1942 года, он сообщает: «…Там, где я нахожусь сейчас, крупных боев нет, больше действует артиллерия и минометы. Окопы наши от окопов противника примерно за 200 метров, есть ближе, есть и много дальше. Значит, надо ловить минуту, когда противник покажется, и в это время его бить. Кроме того, мы часто ходим к ним в ночное время и там в их окопах бьем гранатами. На днях группа моих ребят ходила очень удачно вместе с нашими разведчиками: много по били, но многие убежали, побросав оружие. Наши принес ли много пулеметов и автоматов, телефонных аппаратов. А вообще готовимся к наступлению. Там, где я, на всем фронте мы не отступили ни на один вершок вот уже 9 ме сяцев…».
В другом письме маме обо мне: «Я о нем и ему пишу много, потому что я его очень люблю, а маленького я себе еще и не представляю, ведь он появился на свет после моего отъезда». В Центральном архиве Министерства обороны в По дольске, где я побывал, сохранилось мало документов о пер вом годе войны тех полков, где служил отец. Тем не менее мне удалось найти три его донесения, направленных командиру полка во время боя. В начале января 1943 года отца должны были отправить на учебу, а полк перебазировать на Северо-Западный фронт. При проведении рекогносцировки и передачи участка фронта, который занимал 3-й батальон, отец был убит финским снай пером.
Придя с лыжной прогулки домой, я застал маму в сле зах. Она сказала: «Папа тяжело ранен». Я довольно спокой но отреагировал: «Ничего, у нас врачи сильные». На второй день в школе мой дружок Алька громко спросил: «Ты знаешь, что у тебя отца убили?». Это было как обухом по голове. Я ответил: «Да, знаю». Как реагировали на мое состояние школь ники, я не видел, но досидел до конца уроков и уже на пути домой дал волю слезам. Потом я часто бродил по угорам, окрестностям деревни, переживая свое горе. В нашей деревне часто останавливались на ночлег при зывники, идущие пешком из глубинки Архангельской области, чтобы влиться в ряды воюющих. Это были группы по десять человек. Спали они на полу. Утром просили бабушку согреть кипяточку, доставали немудреную снедь, завтракали и уходи ли… в вечность. На обратном пути у нас не останавливался никто. Почти все деревни области остались без мужиков.
ОТ РЕДАКЦИИ: Владимир Федорович Никулин со хранил все письма отца с фронта, поместив их в специ альный альбом, где они лежат под пленкой. Эти письма для него как нескончаемый разговор с отцом, который мог бы гордиться своим сыном. Владимир Федорович окончил строительный техникум, потом ЛИСИ и высшую партийную школу им. Карла Маркса в ГДР. А в 1973 году, когда в Ленинграде решили создать два новых района, ему доверили руководство Красносельским. Эту свою ра боту он вспоминает с особым удовольствием, как и тех, кто был рядом. За шесть лет в новом районе было от крыто 30 детских садов, 12 школ, 10 ПТУ, 15 медицинских учреждений. За введение в строй детской многопрофиль ной больницы, что на Авангардной улице, Никулин полу чил даже звание «Отличник здравоохранения». Десять лет возглавлял крупнейшее предприятие города «Глав ленстройматериалы», занимал и другие ответственные посты.
Владимир НИКУЛИН,
заслуженный строитель РФ
Подготовила Марина ЕЛИСЕЕВА
Опубликовано в № 203 (4979) «Санкт-Петербургских ведомостей»
Накануне войны в Ленинграде было 83 ремесленных, три железнодорожных училища и 20 школ фабрично-заводского ученичества, в которых обучались 63 тысячи ребят. Это были подростки, прибывшие по набору из многих республик страны.